В районе Ржевка-Пороховые. 1 часть.

Ржевка-Пороховые один из самых молодых районов Ленинграда. С юга он смыкается с жилыми массивами Веселого поселка и Малой Охты, а на западе — с Большой Охтой. Окончательный облик этой части города еще не оформился: кварталы жилых домов перемежаются строительными площадками и замусоренными пустырями. Но с каждым годом район благоустраивается, и с объявлений по обмену квартир исчезает обидная приписка: « Ржевку-Пороховые не предлагать».

В моей памяти эти места выглядят совсем иначе. Я хорошо знал их — пятьдесят лет назад здесь простиралась чудесная страна моей юности. Многое, конечно, забылось, но впечатления тех лет были так ярки, что я надеюсь избежать в воспоминаниях грубых ошибок.

Детство и юность я прожил на Большой Охте. До войны много охтян еще ютилось в деревянных домах, которые во время блокады были разобраны на топливо. Даже вдоль главных улиц Большеохтинского и Среднеохтинского проспектов — в первые послевоенные годы стояли лишь отдельные каменные здания, разделенные обширными пустырями. Регулярная городская застройка кончалась задолго до Окружной железной дороги, которая и нынче пересекает Шоссе Революции и Большую Пороховскую улицу.

Далее на восток и на юг тянулась обширная равнина, занятая пустошами, полями и сырыми лугами, зарослями кустарников и мелколесьем, небольшими болотами. Местность эта была очень слабо населена. Трамвай в те годы был единственным видом транспорта, который связывал далекую окраину с центром города. Редкое население жалось к трамвайной линии, идущей в сторону Ржевки. Люди жили здесь в домах деревенского типа, да и по роду занятий, я думаю, частично были сельскими жителями. Эти поселки и назывались деревнями —

Малиновка, Жерновка, Яблоновка. Небольшой островок города возникал в районе Пороховых, но и здесь он имел полусельский облик. За улицей Коммуны начинался большой лес, входивший в состав Охтинского учебно-опытного лесничества (ныне Охтинский лесопарк). Лес тянулся по левой стороне идущего на Колтуши шоссе, а потом появлялся и с права от него, обрамляя с востока обширные массивы полей.

Окраины большого города обычно замусорены свалками и имеют неприглядный облик. Тут этого не было. Земля частично использовались пригородными колхозами: здесь сажали овощи и картошку, пасли скот. Мода выгонять на поля толпы горожан пришла позднее, в те годы здесь бывало малолюдно даже в страду, а в остальные сезоны — удивительно пустынно. Несмотря на близость Ленинграда, праздного люда не встречалось ни в будни, ни по выходным дням.

Местность, о которой идет речь, в трех направлениях пересекалась линиями железных дорог, действующими и ныне. Одна из них идет от Ржевки прямо на юг, к Неве. За разъездом «Заневский пост» от нее отходят две ветки. Одна уходит на восток, в направление поселка Мяглово, другая поворачивает на запад, к городу, и соединяется с Окружной дорогой близ моста через реку Охту. Эти железнодорожные линии сейчас теряются на фоне гигантских новостроек. В те времена, о которых я пишу, они были хорошо заметны и служили единственными путями движения для пешеходов. Другие дороги отсутствовали, либо были слишком плохи.

Уточним теперь границы интересующей нас территории. С севера она была ограничена трамвайной линией, идущей на Ржевку, а с запада — Окружной железной дорогой. Южную и восточную границу определить труднее. Первая проходила, вероятно, в районе нынешней улицы Коллонтай, вторая — километров через пять-шесть восточнее разъезда «Заневский пост», но временами смещалась вплоть до Колтушских высот. Ближайшим городским районом в те годы были Пороховые. Вышло так, что это название, звучавшее по нашему «Порошки», оказалось перенесено на всю указанную местность. Им я и буду впредь пользоваться, хотя искать его на картах бесполезно.

Меня привело на Порошки досадное обстоятельство в биографии Генки Калуцкого. В восьмом классе он остался на второй год, и осенью 1946 года оказался за соседней со мной партой. Быстро выяснилось, что мы оба счастливые обладатели дешевых охотничьих одностволок и жаждем использовать их по назначению. Тогда Генка и поведал, что близкие Порошки как нельзя лучше подходят для этих целей, и обещал взять меня с собой. Неделя была заполнена ожиданием, на уроках мы с Генкой перемигивались и поднимали руки так, будто целились из воображаемого ружья. В ближайшую субботу я впервые ступил на благословенную землю Порошков, и она надолго вошла в мою жизнь.

В те патриархальные времена прямо из дома можно было выходить с собранным ружьем за плечом и патронташем у пояса. Под завистливыми взглядами охтинских мальчишек мы садились в трамвай десятого или тридцатого маршрута и ехали на Пороховые. На улице Коммуны мы выходили и шли дальше пешком.

Мощеная булыжником улица Коммуны имела городской вид только вблизи пересечения с трамвайной линией. Чуть дальше начинались деревенские домики с палисадниками и огородами, ближе к железнодорожному переезду исчезали и они. Транспорта было мало, и мы шагали обычно по середине булыжной мостовой — так нас было виднее. Шагали, очень гордые тем, что мы охотники и идем заниматься настоящим мужским делом. А встречные — в те годы больше женщины — понимали это и провожали нас добродушными шутками: — «А где соль уткам на хвост сыпать?»

Так мы добирались до разъезда «Заневский пост» и, миновав его, поворачивали по шпалам налево, в сторону Мяглово. Тут уж было рукой подать до болота, которое с левой стороны вплотную подходило к железнодорожной насыпи. Теперь оно осушено, а в те годы болото было обширно, имело густые заросли тростников, рогоза, хвощей и большое зеркало чистой воды; среди ряски всегда темнели многочисленные дорожки, оставленные утками, водяными крысами и другой плавающей живностью. Место рядом с болотом, где стоит сейчас Северная водопроводная станция, было покрыто осиново-березовым мелколесьем, в конце сентября сплошь желто-красным. Здесь и загорался в сумерках наш лагерный костер.

У костра священнодействовал Генка Калуцкий, самый хозяйственный среди нас. Он жил в большой нужде с матерью и малолетней сестренкой, и привык самоотверженно выполнять разнообразные семейные обязанности. Внешность Генки была колоритной. Нынешней молодежи должно быть интересно, как одевался тогда их сверстник, не имевший достатка, но и не чуждый моде. В послевоенные годы кумирами ленинградских подростков были военные моряки. Генка неизменно ходил в тельняшке, матросской форменке и брюках клеш с громадными, собственноручно вшитыми снизу клиньями. Дополняли наряд ремень с бляхой и трофейные немецкие сапоги с короткими голенищами. Все это барахло покупалось на толчке у Обводного канала. Согласно моде, голову Генка мечтал покрывать фуражкой-мичманкой, но на столь роскошный предмет «не тянул». За неимением другой одежды, и на охоту Генка отправлялся в морском обличье.

Мой дорогой дружок! Прошло пол века, а ты так и не снял для меня флотский наряд. Жизнь развела нас сразу после школы, но я верю, что у тебя все хорошо. Уже в те годы ты крепко стоял на земле, и я многому научился от тебя. Я был неумел, застенчив, робок и нуждался в таком друге-учителе, как ты. Спасибо тебе за науку, спасибо за наши Порошки!

Нередко сиживал у охотничьего костра Витька Куропата. Витька учился в военизированной средней школе и в будние дни жил на казарменном положении. Жизненный путь его был предопределен — служба в военной авиации. Большое число подобных школ, открытых после войны, а затем исчезнувших, создавалось для облегчения судеб многочисленных военных сирот.

Витька был взрослее и относился к нам чуть свысока. И он имел на это право! Военная форма и принадлежность к авиации уже обеспечивали ему высокое положение среди послевоенных парней. Но это еще не все. Во время блокады он служил мальчиком-связным при военной части и был награжден именным армейским кинжалом с вытравленной по клинку дарственной надписью. Этот кинжал в ножнах Витька неизменно брал с собой на охоту, хотя резать и колоть им было решительно нечего. Мы рассматривали его с завистью и благоговением. В подражание Витьке я стал таскать с собой большой кухонный нож, но это было совсем не то.

Наше охотничье меню бывало в те годы весьма скромным. Помню ячневую кашу без масла и картошку в мундире; особенно тщательно делился хлеб, выдававшийся еще по карточкам. Ели истово, скудность трапезы не соответствовала непомерным нашим аппетитам. Затем наступала очередь огромных самокруток из махорки. Они считались обязательной принадлежностью настоящего охотника и доставляли мне, начинающему, много неприятностей. Прикуривать самокрутку было принято только от уголька, ловко вытащенного из костра.

Особенно уютно наш лагерь выглядел со стороны. Отойдешь от костра, и тебя сразу охватывали холод и сырость. Над болотом стлался густой туман, из зарослей слышались непонятные всплески и шорохи, хотелось вернуться скорей назад, в освещенный огнем круг. Костер давал особое чувство отъединенности от окружающего мира. Было легко представить, что находишься где-то далеко, в необитаемой глуши. Да мы так себя и чувствовали. Этому не мешали гудки паровозов, близкие огни разъезда и отсвет зарева городских огней над горизонтом.

Ночной костер и полные желудки располагали к беседе. Я с нетерпением ждал этого часа. У моих товарищей было больше жизненного опыта. Я был немного младше и находился в том возрасте, когда самому и через мнение сверстников обязательно сверстников, а не старших — пришла пора переосмысливать мир с детского на взрослый лад. Поэтому, наверно, наши доверительные беседы были так важны для меня.

Увы, память не удержала этого важного, а сохранила только обрывки разговоров, звучавших пятьдесят лет назад. Как водится, у костра ценились истории страшные и героические. Помню рассказы Витьки Куропаты о легендарных драках, в которых молодцы-курсанты обращали в бегство неорганизованные массы гражданских парней при помощи ремней с бляхами. Другой его рассказ был о поисках оружия и боеприпасов на местах жестоких боев у станции Поповка. На Витькиных глазах товарищ подорвался на мине и ребята с трудом вынесли на руках из леса окровавленное мертвое тело.

Думаю, что Витька не врал, такие события были в те годы не редки. Щиты с надписью «Мины» во множестве еще встречались в пригородах Ленинграда. Мальчишек, как магнитом, тянуло в запретные зоны. Я тоже был в их числе, и хорошо помню, как при ловле раков мина запуталась в нашем самодельном бредне и мы не знали, как освободить снасть.

Много разговоров у костра велось о девочках. Мы учились в эпоху раздельных школ, женский пол представлялся нам столь же волнующим, сколь и загадочным. Я не имел опыта общения с девочками и был вынужден молчать. Любвеобильный Генка порой принимал скорбный вид и сетовал на женское коварство. Мы сочувствовали ему, и скупые слова истиной мужской дружбы облегчали его сердечные раны. Генка с достоинством принимал утешения, и тут же забывал о своей роли страдальца. Настоящим авторитетом по женскому вопросу считался Витька, к этому его обязывала форма. Он не отрицал своей осведомленности и давал понять, что тайн в любви для него нет. Сейчас я не уверен, что он был много опытнее нас с Генкой.

Точно еще помню, что мои товарищи никогда не вспоминали блокаду. Вероятно, срабатывали защитные механизмы памяти, свойственные многим блокадникам: страшные и еще свежие впечатления той поры подсознательно упрятывались поглубже.

К полуночи разговоры затихали. Осенние ночи долгие и холодные, но иных приспособлений для ночлега, кроме старых фуфаек, у нас не водилось. Перед сном мы широко разгребали угли из костра, дожидались, когда они потускнеют, накидывали на них веток и ложились поверх, так что первое время снизу шло тепло. При таком способе ночевки не раз случались комические происшествия. Одно время хозяйственный Генка таскал с собою старый полушубок, на котором было очень уютно спать. Раз среди ночи я почувствовал, как меня что-то душит. Я в ужасе вскочил и обнаружил, что в кармане полушубка под моей головой затлели куски целлулоида, взятые для разжигания костра. Откашлявшись и затоптав ядовито дымившую пластмассу, я опять рухнул спать на пригретое место. Утром Генка попытался одеться, но его рука свободно прошла сквозь спину полушубка: кожа так спеклась от жара, что рассыпалась от легкого нажима. Это была тяжелая утрата, но, одновременно, и повод для бурного веселья.

К утру у нас зуб на зуб не попадал от холода. Вставали мы на рассвете, сквозь туман еле просматривались верхушки тростников. Тут бы разжечь костер и согреться, но охотничья страсть гнала нас в болото. Культурные способы охоты мы не признавали и действовали исключительно «самотопом»: забирались в воду и бродили по ней в надежде вспугнуть птицу. Глубина болота менялась от «до колена» до «по грудь».

Резиновые сапоги в те годы еще не продавались, да нам и не пришло бы в голову претендовать на них. Независимо от погоды и сезона, мы лезли в воду разувшись или в той единственной паре обуви, которая у каждого имелась. Я хорошо помню, как шлепал босиком по изморози, как в ботинках бродил по затянутой первым льдом воде. Ноги от холода краснели, будто обваренные, и вскоре теряли чувствительность, а выполнявшие роль ледокола бедра покрывались кровавыми царапинами. Не помню, однако, чтобы кто-нибудь после этого простужался.

Пусть не обижаются любители полуручных уток, обживших ныне все городские и пригородные водоемы. Таких уток тогда не было. Мы охотились на диких осторожных птиц, вовсе не желавших расставаться с жизнью. Ограничивали наши возможности применявшиеся боеприпасы. Стреляли мы не дефицитной в те годы дробью, а неокатаным свинцом, так называемой «сечкой». Вращаясь в воздухе, угловатые кусочки металла летели хотя и со свистом, что нам очень нравилось, но недалеко. Считалось, однако, что «сечка бьет злее». Словом, проходили наши охоты не слишком продуктивно. Я хорошо запомнил только свой первый удачный, хотя далеко не спортивный выстрел.

В то утро мне долго не везло. Было слышно, как недалеко стрелял Генка и громко зашлепал по воде подбирать добычу. От этого стало еще обиднее. Вот тут-то я и заметил расходившийся на воде след уплывавшей птицы. Утка не взлетала, явно рассчитывая незаметно скрыться среди густой растительности. С захолонувшим сердцем я пытался сперва догнать утку, но, отчаявшись в этом, примерно рассчитал по следу ее местоположение и выпалил наугад в гущу тростника. Стреляли мы черным порохом, все затянуло густым дымом. «Неужели опять промах? Не переживу этого!» Но на сей раз «сечка» выполнила свое предназначение. На воде показались сперва отдельные перышки, а затем и целые их горсти. Среди них лежала она, моя первая на Порошках утка. Не беда, что наряд птицы был изрядно попорчен. Все равно она самая большая, самая красивая, лучшая на свете! Надо сказать, что настоящую дичь мы никогда на месте не ели, как бы не были голодны. Мы несли уток в дом и торжественно вручали матерям или бабушкам. Душу распирала тайная гордость, когда семья ела и нахваливала твою дичь, а соседям на коммунальной кухне сообщалось, что «вот и добытчик вырос».

Своей мы считали другую добычу. Осенью в мелколесья налетали стаи дроздов, с квохтаньем они облепляли рябины и жадно клевали ягоды. Признаюсь, что дроздов-рябинников мы при случае добывали. Стреляли мы и вылетавших из травы жаворонков, для чего шеренгой прочесывали поля. Этих птиц мы жарили над костром на палочках-вертелах. Осенью они сочились жиром, с голодухи мы съедали их вместе с хрупкими косточками, оставляя лишь клювы и лапки. Продовольствие в те годы было самым слабым местом наших охотничьих сборов. Скудные запасы неизменно съедались сразу, оставить что-либо на потом не удавалось даже практичному Генке. Почти постоянный голод мы заглушали капустой и турнепсом, если удавалось найти их на полях.

От нашего утиного болота было рукой подать до леса. Он тянулся справа и слева вдоль железной дороги, уходящей в сторону Мяглово.

В лес мы обычно заходили по шпалам. Километра через два слева от насыпи стоял белый могильный обелиск. Говорили, что во время войны здесь стоял бронепоезд, и его разбомбили с воздуха немцы. С особым чувством мы бродили вокруг в поисках свидетельств трагедии, но ни бомбовых воронок, ни обломков не находили. Так и не знаю, над чьей братской могилой мы снимали шапки.

Против обелиска начиналась едва заметная тропка, приводившая к топкому лесному болоту. Оно памятно мне тем, что в вязкой болотной жиже я оставил ботинок, перемазался, как леший, но так и не смог достать эту великую по тем временам ценность. За болотом лес вскоре расступался, вдалеке просматривалась деревня Кудрово и красивая березовая роща рядом с ней. В другую сторону от железной дороги лес подходил к полям вокруг деревни Янино на Колтушком шоссе. Дальше этих мест мы в школьные годы ходили редко.

Наш лес по-прежнему темнеет к востоку от разъезда «Заневский пост» и крайних домов по проспекту Косыгина. Он сохранился, но, думаю, стал другим — замусоренным, насквозь истоптанным грибниками и просто гуляющими. Тогда этот лес был безлюдным и, по нашим представлениям, диким. Веснами над железной дорогой тянули вальдшнепы, а лесное болото гудело от токующих тетеревов. Встречались тетерева не только здесь, но и в Охтинском лесничестве, а дальше, в сторону Колтушских высот, они летали зимой сотенными стаями. Однажды, в районе белого обелиска, мне посчастливилось видеть сидевшего на осине глухаря, случайного для этих мест.

Позднее во всех пригородных лесах стало много лосей. Тогда они были редкостью. Когда я впервые нашел погрызенный лосем ствол осины, то, как большую диковину вырубил и сохранил кусок коры с бороздками от зубов зверя. Зато раз мне довелось встретить здесь изящные следы косули, сейчас крайне редкой в окрестностях Ленинграда. Во множестве встречались в нашем лесу следы белок, зайцев и лис, горностаев и ласок.

В этом лесу со мной произошел необычный случай. На исходе мартовского дня, уже в сумерках, я услышал вдруг протяжный, как будто женский, но и не совсем человеческий крик. «Эй! Эй! Эгегей!» — настойчиво звали кого-то. Я был один, в заваленном глубоким снегом предвесеннем лесу не могло быть других людей, и страх холодом прошел по спине. А странный голос все продолжал звучать на том же месте. Потом он смолк, и над моей головой бесшумно пролетели две крупные птицы. Много позже я узнал, что испугался любовных криков сов-неясытей.


ФОТОРЕПОРТАЖ 36
Раки

Участвуйте в нашем конкурсе и выиграйте ценный приз!




© 2006—2021 Электронное издание «Логово». Использование материалов возможно только с ссылкой на источник

Мнение редакции может не совпадать с мнением авторов. Редакция не несет ответственности за достоверность информации, опубликованной в рекламных объявлениях.

Создание сайта — ЭЛКОС

  • Rambler's Top100Rambler's Top100
  • Яндекс цитирования