Райские сады Сарыхосора

В ненастье по брезенту палатки гулко стучали грецкие орехи. Только в Сарыхосоре я узнал, как сильно отличаются орехи с разных деревьев. Их качество определяли не размеры, а толщина скорлупы. Иные поддавались лишь удару тяжелого камня, в смеси из разбитого ядра и мощной скорлупы взять было нечего. Скорлупки же других легко давились от сжатия большим и указательным пальцем, эти орехи были самыми ценными.

Кроме грецкого ореха, леса Сарыхосора богаты и другими плодовыми деревьями. В конце сентября фрукты уже отходили. На высоких неухоженных яблонях виднелись последние яблоки, нарядно пунцовые с вида, но травянистые на вкус. Разноцветными кислыми ягодами были усыпаны ветки барбариса, деревца боярышника стояли желтыми от обилия плодов. Под кроной найденной мною старой груши земля была усеяна падалицей необычайной сочности, сладости и аромата. Я пытался угостить этими грушами товарищей, но приносил в лагерь лишь кашу из раздавленных плодов в мокром и липком от сока рюкзаке.

Нашли мы и переспевший, уже чуть подвялившийся виноград и набили им молочную флягу. С того времени я понял, что объестся виноградом невозможно — отваливаешься от фляги с отвращением, а через час опять лезешь за тяжелыми сладкими кистями. Платой за это удовольствие были рои ос, со всех сторон слетавшиеся на виноград. Как и мы, убежденными вегетарианцами осы не были, с не меньшим удовольствием они переключались на свежее мясо, не переводившееся в нашем лагере.

В долине Сарыхосор не вдруг поймешь, что здесь естественное, а что посажено человеком. Рощи грецкого ореха и заросли фруктовых деревьев были, скорее, одичавшими садами. Своим существованием они обязаны людям, которых мы уже не застали.

Массовый исход горных таджиков в долины, где налаживали выращивание тонковолокнистого хлопчатника, начался в конце пятидесятых годов. Горцев выселяли насильственно, под предлогом низкой товарности их хозяйства. «Они ничего не дают государству» — этот дикий аргумент казался в те годы убедительным даже для людей, казавшихся разумными. Всесильное государство пожирало своих детей: выселенные в знойные долины горцы мерли, болели, убегали назад, им перекрывали дороги, возвращали с помощью милиции, а родные горные кишлаки сносили бульдозерами, что бы бегать стало некуда.

Я не знаю подробностей этих страшных событий и пишу о них с чужих слов. К 1965 г, когда я впервые попал в Сарыхосор, ущелье было безлюдным. Жила там одна семья благообразного и злого старика, занимавшегося сбором орехов, и лесная стража. Прочих смертных сюда не допускали, для нас шлагбаум был открыт специальным разрешением из Управления лесного и охотничьего хозяйства республики.

Конец сентября и октябрь — лучшее в этих краях время. Солнце теряет летнюю свирепость, оно не палит, а приятно грело. Ночи уже прохладны, паутина серебрится утром от мельчайших капелек росы. После ненастных дней склоны гор белеют от снега, но за несколько солнечных часов он исчезает: снег даже не тает, а возгоняется, не напоив влагой землю. Лес уже расцвечен осенью. Опавшими фруктами и орехами кормится многочисленное зверье: помет медведей, кабанов, дикобразов и барсуков состоит, в основном, из ореховых скорлупок.

Целями нашей зоологической экспедиции в ущелье Сарыхосор была скоростная киносъемка бега сибирских козерогов, а также отстрел козерогов и кабанов для анализа мускулатуры и изготовления коллекционных скелетов. Особо важным делом была «наливка» нужных зверей раствором формалина. С помощью огромных ветеринарных шприцев формалин закачивался в крупные сосуды животного, постепенно он проникал во все его ткани, и обернутая в полиэтилен туша целиком доставлялось в институт для последующего изучения. Возглавлял экспедицию опытный зоолог и хороший охотник Петр Петрович Гамбарян, именуемый всеми ПэПэ. Человек добрый и общительный, Гамбарян всегда обрастал свитой из нужных и не слишком нужных помощников и почитателей. В их число входил и я.

Опытным кабанятником среди нас был только ПэПэ. Он и нашел отличное место для ночной засидки: каменную нишу, открытую на широкую и светлую полосу галечника, по которой протекал ручей. Вдоль него тянулась звериная тропа, соединявшая разные части ущелья.

ПэПэ приспособил для ночной стрельбы мощную автомобильную фару на серебряно-цинковых аккумуляторах; крепилась она на фотоштативе. В первую же ночь ПэПэ подсветил этой фарой хорошего секача. От яркого света и громкого щелчка тумблера тот замер, после выстрела резво бросился в сторону охотника и был остановлен им вторым выстрелом едва ли не у самых своих ног. Мы тайно завидовали быстрому успеху и приключению, выпавшему на долю нашего предводителя.

Остальные стрелки пользовались другим источником света. На самодельном кронштейне под стволами или над ними закреплялся трехбатарейный цилиндрический фонарь. Задняя поверхность последней батарейки изолировалась резиновым кругом. Сквозь него пропускался тонкий проводок со снятой на конце изоляцией — контактом. Другой стороной проводок выводился наружу через дырку, сделанную в задней крышке фонаря, и заканчивался кольцом. Это проволочное кольцо со снятой изоляцией надевалось на большой палец левой руки. Фонарь беззвучно зажигался от прикосновения кольца к любой металлической части ружья. Свет получался вполне достаточный для прицельного выстрела.

В найденном ПэПэ месте потом добыли ночью свинью. С известием об удаче счастливый охотник явился в лагерь рано утром. Пока ходили к таджикам за ишаком и пригнали его, свинку нашли другие потребители. Мы вышли из-за поворота ущелья внезапно для пирующей стаи грифов, сипов и стервятников. Тяжело наевшиеся птицы в панике, с трудом поднимались с туши метрах в двадцати от нас, видны были их испачканных кровью шеи и полные ужаса глаза. Падальщики сожрали не только свиные внутренности, но также изрядную часть окороков. Задержись мы еще на пару часов, нам достались бы только голова и шкура свиньи.

Мне не везло, в ожидании кабанов я просидел в нише немало пустых ночей. В тот памятный вечер я ненадолго отключился, убаюканный шумом ручья. Сон в таких условиях очень чуток, я очнулся мгновенно, будто от толчка. Напротив меня, всего метрах в пятнадцати, возник громадный медведь. Поразила беззвучность, с которой он появился, а так же стройность и тонкость фигуры животного, вовсе не похожего на зоопарковских увальней. На светлом фоне гальки он казался тенью.

Как на грех, кольцо включавшего фонарь проводочка слезло у меня с пальца. Пока я надел ее, лучший момент для выстрела был упущен, медведь отошел на несколько шагов. Я поймал зверя лучом света уже вдогонку и ударил ему в плечо из правого ствола. Ответом был страшный рев, усиленный эхом и моим ночным одиночеством. Казалось, содрогнулось всё вокруг, столько страха, боли и гнева слышалось в этих ужасных звуках. Со вторым выстрелом я медлил. Только когда стало ясно, что зверь на меня не пошел, а повернул назад, я ударил ему под лопатку из другого ствола. Он опять страшно рявкнул и скрылся в темноте.

Крупного зверя надо бить тяжелой пулей. А я ждал свиней с поросятами, оба ствола ружья были заряжены картечью. Будь хоть в одном из них пуля, медведь, я думаю, тут бы и остался. Крови на месте выстрелов было много, но преследовать зверя ночью в одиночку я не решился.

Тропить подранка мы явились втроем рано утром. Один смотрел за следом, двое других шли по бокам с ружьями наготове. Медведь мог лежать за каждым из громадных валунов, заполнявших долину, но его кровавый след тянулся вверх, к перевалу. Через несколько часов кровь со следа стала исчезать, затем вовсе пропала, и мы потеряли надежду догнать зверя. Оставлять в горах подранка было очень неприятно. Я утешал себя, что медведь отлежится, что сделанные картечью раны не опасны и скоро заживут, но уверенности в том не было. Мы знали этого очень крупного зверя по следам, он оставлял на тропах невероятные по размеру кучи помета. Грех было лишить долину Сарыхосора этих великанских украшений.

Своего первого кабана я добыл неинтересно, к тому же с помощью товарища. В сумерках мы с ПэПэ заметили переходившее широкую пойму речки стадо свиней. Они было далеко, на пределе ружейного выстрела, на я встал для устойчивости на колено и ударил пулей. Зверь метнулся в кусты. Когда мы подошли ближе, Пэ Пэ услыхал в зарослях шорох и добил подранка.

Еще одна встреча с кабанами произошла у меня на облаве, но сперва надо познакомить читателя с браконьерами из Нурека. Въезд в ущелье Сарыхосор был запрещен не для всех. К нашему лагерю подъехала как-то машина с охотниками. Большинство их работало на строительстве знаменитой в те годы Нурекской ГЭС на Вахше. Охотники они были серьезные, и даже захватили с собой мясорубку для превращения кабанов в колбасу. В действии я ее, впрочем, не видел.

Убедившись, что мешать мы им не собираемся, браконьеры пригласили нас устроить совместную облаву. Цепь стрелков они расставили по длинному гребню, лежавшую под ним котловину, заросшую кустарником (по местному «джангалом») проходили цепью опытные загонщики.

Охота получилась интересная. В горах особая акустика: крики загонщиков, многократно отраженные и усиленные эхо, нарастали, звучали мощно и торжественно. С вершины гребня было хорошо и далеко видно. Впервые я наблюдал, как длинные тела кабанов метались глубоко внизу среди кустарников — похоже шмыгают блохи в редкой собачьей шерсти на брюхе. В загоне оказался и небольшой медведь, но этот как мяч выкатился из котловины по самому крутому и потому неохраняемому участку.

Сверху просматривалось дно котловины, но склон оставался мне невидим. Шум загона нарастал. Стоявший наискосок сосед знаком показал, что звери идут. Я заглянул вниз: по крутому подъему на меня двигалась цепочка кабанов. Возглавляла ее огромная черная свинья, за ней следовали подсвинки, потом опять крупная матка и свиньи поменьше.

Я решил завернуть животных вдоль стрелковой линии, в сторону товарища, который мечтал испытать по кабанам свой новый двуствольный штуцер. Встречными выстрелами было страшно повернуть стадо назад в загон. Когда животные приблизились, я не таясь выскочил на край склона, и зычно приветствовал их родительскими словами. Цепочка свиней как по заказу двинулась в нужную сторону. После неудачного дуплета, сделанного мною в угон, передовая свинья остановилась, но потом тяжело захромала дальше. Ее добил позднее другой охотник, на которого она пыталась броситься. Обидно, что все мои маневры были напрасны: устрашающего вида штуцер оказался неисправен, его владелец упустил подставленных зверей.

Старая черная свинья отомстила нам. Она оказалась невероятно тяжелая. Метров 500 ее пришлось тащить вниз волоком, и двоим здоровым мужикам это оказалось еле под силу. Дальше тушу транспортировал ишак.

По рабочей необходимости туши добытых зверей ПэПэ с помощниками расчленял на отдельные мышцы, которые тщательно взвешивались, измерялись и зарисовывались, после чего поступали на кухню. Кормились мы исключительно мускулатурой, все кости много часов вываривались или мацерировались в воде, старательно очищались от остатков мяса и поступали в коллекцию.

Смесь мяса и резаного лука вымачивалась в слабом растворе уксуса, этот припас всегда стоял в ведре у костра. Каждый желающий брал проволоку или сырую ветку в роли шампура и делал себе над углями шашлык — хочешь один, а хочешь десять. Для аппетита всегда можно было принять глоток спирта. Очень неплохо было запить пылавший жаром и перцем шашлык холодным и кислым от барбариса компотом, или заесть виноградом. Мы имели возможность сравнить достоинства мяса разных зверей — суховатого козлиного, темного дикобразьего, жирной и нежной кабанятины. Такого мясного изобилия и разнообразия, как в Сарыхосоре, я не имел никогда в жизни.

Самым трудным делом была киносъемка животных в природе. Вдоль скальных стенок устраивали загоны, имевшие целью заставить козерогов как можно ближе пробежать мимо оператора с кинокамерой. Самым обидным бывало, когда со зверями все получалось, но отказывала техника.

На козерогов легче охотится с нарезным оружием. У нас его не было, а нурекские браконьеры имели боевой карабин выпуска военного времени, явно сборный (ствол и затвор имели разные номера) и сильно разболтанный. У меня в запасе было несколько винтовочных патронов, и ветхое оружие мне доверяли. С ним я и пошел вдоль скал высматривать козлов.

Мне повезло, скоро я добыл крупного козленка. Трофей я прикрыл ветками от птиц-падальщиков и отправился на поиск более ценной добычи. И она появилась: метров за 120 от меня на скальный карниз вышел здоровенный козерог-самец с редкостными по величине рогами. Для такого красавца я зарядил оружие единственным имевшимся у меня спортивным целевым патроном финского производства. Как в тире, я тщательно прицелился с упора, задержал дыхание и нажал на спуск. Мощный толчок отдачи совпал с сильнейшим ударом — будто хлестнули по лицу прутьями. Глаза перестали видеть, в голове звенело. Чуть придя в себя, я потрогал лицо — мокро, приоткрыл один глаз — видит, второй — тоже. Лицо, руки и гимнастерка на груди оказались в крови. Я глянул на карабин и понял, что мне повезло: заднюю часть стебля затвора вместе с курком, бойком с ударником и боевой пружиной оторвало и бросило далеко назад, они чудом не свернули мне скулу. Ударили же по лицу прорвавшиеся назад пороховые газы, много дней потом я ходил рябым от темневших под кожей порошин.

Я скорбел об упущенном рогатом красавце, хозяева оплакивали погибшее оружие. Об использованном целевом патроне я скромно умолчал, но позднее браконьеры мне отомстили. У добытого секача полагается сразу вырезать семенники и окружающие их придаточные железы, иначе мясо приобретет неприятный запах. Нурекцы убедили меня, что съесть кабаньи яйца — высокая честь для охотника, и подали готовый шашлык. Я попробовал, и весь вечер плевался, до того омерзительным показалось мне их угощение.

Избытки кабанятины мы пытались заготавливать впрок. ПэПэ вспомнил древний способ консервации мяса армянскими крестьянами. Каурма — туго зажаренные в собственном жиру и жиром же залитые кусочки мяса. Ее заготовили чуть ли не молочную флягу, привезли в Ленинград, поделили, но в моей семье она имела успех только у собаки. Для избалованного горожанина каурма оказалась слишком жирной, жесткой и не вкусной. Следующий раз решили мясо коптить, но в Сарыхосор мы больше не попали.

Прошло много лет, и сейчас я вспоминаю наши охотничьи подвиги без прежнего восторга. В молодые годы я был азартным охотником, жадным до удачного выстрела. А ныне не стал бы без крайней необходимости стрелять по медведю. Кабаны — другое дело, но и их, наверно, я бы жалел сейчас больше, чем раньше. Как мудро заведено Всевышним, люди в разном возрасте имеют иные предпочтения.

В глубину ущелья Сарыхосор добраться в те годы было трудно не только из-за шлагбаума. Много километров приходилось ехать по опасно размытой дороге и прямо по гальке поймы с бродами через бурную речку. Богатство дичи в Сарыхосоре обеспечивалось уединенностью места, полузакрытым режимом ущелья и обилием лесных кормов. Но было еще одно важное обстоятельство: на кабанов не охотилось местное население. Не в почете у него были также дикобразы и медведи, но кабанятина считалась самой нечистой и запретной пищей — «харом»! Нас привозили в Сарыхосор водители-таджики, и каждый раз возникали проблемы с их отдельным от нас питанием. Один из шоферов поднимал шум и отказывался от пищи, если она даже готовилась в посуде, где раньше побывала свинина. Он не желал притрагиваться к веревке, если с ее помощью тащили кабана или просто трогали руками, немытыми после соприкосновения с поганой «чушкой».

Очень ценили таджики мясо диких коз, но насладиться им тоже мешала обрядовость. Добытым зверям и птицам мусульманин должен сразу перерезать горло. Резать шею убитого козерога поперек ПэПэ запрещал, но не возражал против разреза продольного (он не портил мускулатуру). Над казаном с готовым пловом разгорелся богословский спор: допустим ли продольный разрез шеи? Пошли к соседу-старику, и тот признал такую козлятину «нечистой». Под завистливые взгляды шоферов плов с удовольствием съели мы.

Наши водители были молодыми мужиками, недавно отслужившими в армии, где им приходилось есть все без разбора. По-видимому, армейское воспитание не способно было поколебать традиционное и не оказывало желаемого воздействия на души солдат из мусульманских частей страны.

Один из наших водителей был приятный парень, другой вел себя агрессивно и грубо. Обращались с ним очень дружественно, хорошо платили и не загружали работой, а он донимал нас бесконечными придирками и скандалами. Под конец я не выдержал, взял его за грудки и объяснил, что терпение мое кончилось. Он тут же сник и угомонился.

Мы были чужаками, но в экспедиции участвовали и местные русские, опытные и решительные люди, занимавшие высокое служебное положение. Меня удивило, что они не одергивали зарвавшегося хама, а терпели его выходки. Или уже в те годы считался нежелательным конфликт между русской по составу экспедицией и таджиком-шофером?

В моем понимании Сарыхосор — это рай на земле. Будь я Адамом, то непременно привел сюда Еву и обосновался для счастливой и долгой жизни. Более благодатных мест видеть мне не довелось. Здесь всего в достатке: орехов и вольно растущих фруктов, диких зверей и птиц для охоты, тепла большую часть года, живительной летом тени и чудесных дров на случай зимнего холода. Быстрая речка, одно из верховий Кызылсу, поит чистой и холодной горной водой. Речка неглубока, но в летнюю жару легко выкопать в русле яму и принимать ванны. По широкой речной пойме можно бродить часами и собирать замечательные камни синие лазуриты, красные яшмы и гальки с причудливым узором из неведомых мне пород.

Сарыхосор — это тишина. В моем очерке шумят облавы и гремят выстрелы, но наш приезд лишь на миг нарушил покой ущелья. Да и то, стоило чуть отойти от лагеря, и тебя охватывало чувство сладкой уединенности. Ласкали слух первичные для нашего мира звуки — журчание речки, шум деревьев под ветром и голоса птиц. Утром с окрестных склонов звучали мелодичные крики кекликов: их говорливые стайки с шумом взлетали и на неподвижных крыльях планировали вниз, на водопой. Ночью, если повезет, можно было слышать хрюканье и визг поросят, утробный рык секача, странный голос дикобраза да возню туркестанской крысы в опавших листьях.

Сарыхосор — это рай, но на вечное блаженство он не рассчитан. Мы знали его в лучшее время, когда окультуренную человеком землю внезапно лишили жителей, и она вновь была отдана дикой природе. Сейчас, наверно, все иначе. Кровавая смута, поразившая Таджикистан, не могла миновать ущелья Сарыхосор. В его глухих безлюдных уголках удобно прятаться, но еще удобнее, наверно, безнаказанно убивать. Для Адама и Евы сейчас там не место. Не место и для любителей природы и охоты из России, поэтому точный «адрес» ущелья не сообщаю.


ФОТОРЕПОРТАЖ 36
Раки

Участвуйте в нашем конкурсе и выиграйте ценный приз!




© 2006—2022 Электронное издание «Логово». Использование материалов возможно только с ссылкой на источник

Мнение редакции может не совпадать с мнением авторов. Редакция не несет ответственности за достоверность информации, опубликованной в рекламных объявлениях.

Создание сайта — ЭЛКОС

  • Rambler's Top100Rambler's Top100
  • Яндекс цитирования